Может ли Россия измениться?

Мы привыкли бояться слова «распад». В российском историческом сознании оно почти неизменно связано с бедствием: разрушением государства, междоусобицей, обнищанием, утратой привычного мира. Но мне кажется, что в этом страхе скрыта одна из главных причин нашей исторической несвободы.

Мы настолько привыкли отождествлять Россию с её государственными границами, что почти разучились представлять её в каком-либо ином виде. Между тем границы менялись многократно, политические режимы возникали и исчезали, столицы переносились, а Россия продолжала существовать. Почему же мы решили, что именно нынешнее устройство Федерации является последней и единственно возможной формой её существования?

Я хочу представить будущее, в котором Россия перестанет бояться собственного многообразия.

Сегодня Российская Федерация объединяет территории, различающиеся почти всем: историей, языками, религиозными традициями, хозяйственным укладом, климатом, образом жизни. Татарстан и Карелия, Якутия и Дагестан, Калининградская область и Приморье существуют в совершенно разных географических и культурных обстоятельствах. Однако решения, определяющие их развитие, во многом принимаются за тысячи километров от них. Сложилась система, при которой огромная страна управляется так, словно всё её пространство представляет собой продолжение одной столицы.

Я не думаю, что подобное устройство можно сохранять бесконечно. Более того, я не уверен, что его сохранение необходимо для благополучия самих россиян.

Представим, что однажды в России начинается глубокое политическое преобразование. Центральная власть утрачивает возможность единолично распоряжаться судьбой всех территорий, а региональные сообщества получают реальное право решать, как им жить дальше. Перед ними открывается несколько путей: построить подлинную федерацию, объединиться в конфедерацию, создать новые самостоятельные государства или заключить между собой особые соглашения о сотрудничестве.

Обычно такую перспективу описывают в самых мрачных красках. Мне же хочется увидеть в ней возможность мирного освобождения от устройства, которое давно перестало отвечать интересам многих людей.

Предположим, жители Татарстана получают возможность самостоятельно определять значительную часть своей экономической, культурной и политической жизни. Им больше не нужно добиваться разрешения из Москвы, чтобы решать вопросы, непосредственно касающиеся их республики. Собственные выборные институты отвечают перед местными гражданами, а не перед назначившими их чиновниками. Татарский язык и культура развиваются не в рамках дозволенной сверху самобытности, а благодаря свободному выбору общества.

Или представим Якутию, огромную северную землю, богатую природными ресурсами. Её жители получают возможность определять, как использовать эти богатства, какую часть доходов направлять на образование, здравоохранение, дороги и развитие северных поселений. Решения о будущем территории принимаются с учётом интересов тех, кому предстоит жить там через несколько десятилетий.

Сходные возможности могли бы открыться перед Уралом, Сибирью, Дальним Востоком, республиками Поволжья и Северного Кавказа. Причём речь вовсе не обязательно должна идти о независимости. Для одних регионов предпочтительным окажется широкое самоуправление внутри обновлённой федерации, для других — иной политический статус. Главное, чтобы решение принадлежало самим людям и принималось свободно, мирно, с уважением к правам всех жителей.

Но возникает вопрос: что в таком случае останется от России?

Я думаю, гораздо больше, чем нам сегодня кажется.

Россия не исчезнет вместе с утратой административного контроля над территориями, если мы научимся понимать её как историческое, культурное и человеческое сообщество. Русский язык не перестанет быть великим языком литературы и науки оттого, что на нём будут говорить граждане нескольких государств. Пушкин не станет менее близок жителю Казани, Новосибирска или Владивостока, если между ними появятся новые политические отношения. Общая история, родственные связи, научные школы, университетские традиции и экономические интересы не растворятся в одночасье.

Европейский опыт показывает, что соседние государства способны создавать тесные союзы, сохранять свободу передвижения, вести общую торговлю, осуществлять научные проекты и совместно решать вопросы безопасности, не подчиняясь единой столице. Почему подобная форма сотрудничества должна быть недоступна народам нынешней России?

Возможно, мы обнаружим, что добровольное единство значительно прочнее того, которое поддерживается страхом перед отделением.

Особенно важным мне представляется изменение самой природы отношений между Москвой и остальной страной. На протяжении столетий российская государственность развивалась преимущественно через присоединение территорий и концентрацию власти. Чем больше становилось государство, тем сильнее укреплялось убеждение, что его существование требует жёсткой вертикали управления. Но размеры страны не обязательно должны определять степень несвободы её жителей.

В будущем Москва могла бы стать одним из крупнейших культурных, научных и экономических центров Евразии, утратив при этом роль единственного распорядителя судеб огромного пространства. Её благополучие зависело бы от привлекательности университетов, предприятий, исследовательских институтов, культурной жизни, а не от возможности распределять ресурсы между подчинёнными территориями.

И, возможно, именно тогда сама Москва стала бы свободнее.

Освободившись от обязанности управлять всем и всеми, она могла бы заняться собственными городскими проблемами, развивать местное самоуправление, строить отношения с соседями на основе взаимной выгоды. Впервые за долгие столетия успех столицы перестал бы требовать политической зависимости от неё других регионов.

Но такая трансформация не должна происходить стихийно. И здесь я вижу главное различие между желательным будущим и возможной катастрофой.

Неконтролируемое разрушение государственного управления, борьба вооружённых группировок, распад хозяйственных связей, опасность распространения ядерного оружия — всё это реальные угрозы, которые нельзя игнорировать ради красивой мечты о свободе. Если преобразование России обернётся гражданской войной, массовым бегством населения и новыми диктатурами, то его результатом станет лишь продолжение прежней трагедии в других формах.

Поэтому наиболее привлекательным мне представляется путь договорной реконструкции страны. Он предполагает, что будущие преобразования будут подготовлены политически и юридически, а региональные общества получат возможность создавать ответственные институты управления ещё до окончательного изменения государственного устройства.

Необходимы механизмы мирного разрешения территориальных споров, гарантии прав национальных и языковых меньшинств, соглашения о распределении собственности и государственных обязательств, сохранение транспортных и энергетических систем. Особое место должно занять международное сотрудничество по обеспечению контроля над ядерным оружием и предотвращению вооружённых конфликтов.

Я представляю себе большую учредительную конференцию, на которой представители регионов и республик впервые будут обсуждать своё общее будущее как равноправные участники. Не получая указаний из центра, не соревнуясь в демонстрации лояльности, не опасаясь наказания за неудобные предложения. Они смогут решать, какие полномочия разумно сохранить общими, какие передать местным органам власти и каким образом обеспечить право тех территорий, которые предпочтут самостоятельное существование.

Разумеется, подобные переговоры окажутся сложными. За десятилетия централизованного управления накопилось множество противоречий, а интересы регионов далеко не всегда совпадают. Но я предпочёл бы долгие и трудные переговоры между свободными представителями народов любому новому столкновению, в котором судьбу территорий решала бы вооружённая сила.

Особую надежду вселяет мысль о том, что политическое переустройство способно изменить повседневную жизнь людей.

Сегодня жители многих российских городов воспринимают политику как нечто происходящее далеко от них. Они могут жаловаться на состояние больницы, закрытие школы или разрушение дороги, но почти не ощущают возможности повлиять на решения, от которых зависит их жизнь. В условиях реального регионального самоуправления такая дистанция сокращается. Местные руководители становятся доступнее общественному контролю, а последствия их решений — заметнее.

Это не означает, что децентрализация автоматически уничтожит коррупцию и несправедливость. Местные элиты тоже могут злоупотреблять властью. Однако при независимом суде, свободной прессе, конкурентных выборах и деятельном гражданском обществе у жителей появляется больше способов защищать свои интересы.

И тогда в центре общественного внимания постепенно окажутся совсем другие вопросы. Как привлечь молодых специалистов в небольшие города? Каким образом восстановить старые промышленные предприятия? Как сохранить языки малочисленных народов? Что необходимо сделать, чтобы выпускники университетов могли находить интересную работу дома, а не уезжать за тысячи километров?

Мне кажется, это были бы прекрасные темы для политических споров в России будущего.

Есть ещё одно обстоятельство, которое представляется мне чрезвычайно важным. Преобразование нынешней Федерации могло бы стать началом совершенно новых отношений России с соседними странами.

На протяжении долгого времени российская внешняя политика была связана с представлением об особых правах на окружающее пространство. Независимость соседей нередко воспринималась как утрата собственного влияния, а их самостоятельный выбор - как вызов российским интересам. Подобное мышление стало одним из источников тяжёлых конфликтов, включая войну против Украины.

Мне хотелось бы, чтобы будущие поколения россиян освободились от необходимости видеть в независимости соседей собственное поражение.

Представим государство или союз государств на пространстве нынешней России, для которых мирные отношения с Украиной, Беларусью, странами Балтии, Кавказа и Центральной Азии станут естественной основой внешней политики. Торговля, образование, транспорт, совместная охрана окружающей среды и культурный обмен смогут развиваться без требований политического подчинения. В таком мире уважение к чужому суверенитету перестанет восприниматься как уступка, а станет нормой международного сосуществования.

Восстановление доверия после войн и насилия потребует времени, признания ответственности, возмещения причинённого ущерба и честного разговора о прошлом. Но без этого невозможно построить устойчивое будущее. Ни одна новая политическая конструкция не будет по-настоящему успешной, если сохранит прежнюю привычку решать противоречия угрозами и принуждением.

Иногда мне возражают, что подобные преобразования приведут к утрате Россией статуса великой державы. Возможно. Но стоит задуматься, почему нас так пугает эта перспектива.

Разве жизнь в благополучной, свободной и мирной стране становится менее достойной оттого, что её правительство не претендует на определение судеб соседних народов? Разве жители Швейцарии, Норвегии или Финляндии должны сожалеть, что их государства не управляют половиной континента? Вполне возможно, что отказ от имперских амбиций позволит направить огромные силы и средства на развитие науки, медицины, образования, культуры и экономики.

Мне хочется верить, что в будущем понятие национального успеха изменится. Люди станут гордиться не количеством территорий на политической карте, а качеством собственных университетов, красотой восстановленных городов, достижениями исследователей, чистотой рек, сохранёнными лесами, свободой общественной жизни и благополучием своих семей.

При этом я вовсе не считаю, что будущее России непременно должно завершиться появлением множества независимых государств. Возможно, народы и регионы предпочтут сохранить общую федерацию, но наполнить её реальным содержанием. Возможно, возникнет несколько союзов, связанных общими рынками и соглашениями о безопасности. Возможно, некоторые территории выберут самостоятельность, а другие останутся вместе.

Для меня принципиален не конечный рисунок границ, а способ, которым он будет определён.

Я хочу, чтобы никто не был вынужден жить в государстве исключительно потому, что ему запрещено из него выйти. Чтобы политическая принадлежность территории не считалась важнее воли её жителей. Чтобы человек мог сохранять свою национальную и культурную самобытность независимо от того, какое государственное устройство выбрало его общество.

И самое удивительное заключается в том, что такая Россия, на первый взгляд становясь меньше или сложнее политически, могла бы обрести гораздо более широкие возможности для развития.

Освобождение региональной инициативы, конкуренция различных моделей управления, появление новых центров науки и предпринимательства, сотрудничество с соседними странами, возвращение ответственности местным сообществам - всё это способно создать условия для обновления огромного пространства, которое сегодня слишком часто воспринимается исключительно через решения московской власти.

Я представляю, как через несколько десятилетий молодой человек из Якутска приезжает учиться в Казань, предприниматель из Екатеринбурга открывает производство во Владивостоке, а исследователи из Москвы, Новосибирска и Хабаровска работают над общим проектом. Они могут оказаться гражданами одного государства или нескольких, но для их сотрудничества это не будет иметь решающего значения. Их будут объединять профессиональные интересы, взаимное уважение, человеческие связи и желание создавать что-то полезное.

И, возможно, тогда само слово «распад» перестанет вызывать прежний ужас. Мы научимся различать разрушение общества и изменение государственных форм. Поймём, что политические границы могут меняться без уничтожения культурных связей, а самостоятельность одних территорий не обязательно означает бедствие для других.

Я не знаю, какой именно станет карта России будущего. Да и не хотел бы рисовать её за тех, кому предстоит принимать соответствующие решения. Но мне хочется верить, что однажды мы сумеем выйти из многовекового круга, в котором расширение государства сменялось кризисами, кризисы - новым собиранием земель, а всякий разговор о свободе регионов вызывал страх перед национальной катастрофой.

Возможно, величайшим достижением будущей России станет способность отказаться от этого исторического повторения.

И если когда-нибудь наши потомки будут вспоминать эпоху великих преобразований, мне хотелось бы, чтобы они говорили о ней не как о времени очередного распада и унижения, а как о моменте, когда народы огромной страны впервые получили возможность спокойно и самостоятельно договориться о своей судьбе.

Тогда окажется, что Россия не погибла вместе с прежним порядком. Она просто перестала считать государственное принуждение необходимым условием своего существования. Может, именно с этого начнётся её самая счастливая история.